На линии соприкосновения

Норильчанин Олег Шалдаев, доброволец — участник СВО, командир отделения БАРС–20, медик красной зоны, награждён медалью «За отвагу». Как выглядит линия соприкосновения в современной войне глазами военного медика, расскажем в материале.

В мирной жизни Олег Шалдаев — горняк с 30–летним стажем. А там, на передовой, — боец с позывным Шон, опытный ветеран, успевший побывать в 1992 году в Приднестровье, в Югославии — в 1994–м, в Чечне — в нулевых и в Новороссии — в 2014–м. Казалось бы, такого количества конфликтов хватило бы на несколько жизней, но, как только началась СВО, Олег вновь стряхнул пыль с армейского рюкзака и отправился защищать русских Донбасса.

– У тебя внушительный послужной список. Почему опять отправился на передовую?

– Когда СВО только началась, я, если честно, ехать не собирался. Следил за развитием событий, размышлял. Взял отпуск, свозил ребёнка в Сочи, а потом понял, что надо ехать. Это ещё до мобилизации было. Ситуация складывалась такая, НАДО было ехать — требовались люди с реальным боевым опытом. Подписал контракт на два месяца с БАРС–20 и поехал. Это был самый краткосрочный договор на тот момент, сейчас — минимум полгода. Такой вариант выбрал потому, что это позволяло в счёт отпуска отправиться в командировку и сохранить трудоустройство. На тот момент ещё не было закона, который сохранял бы за добровольцем рабочее место.

– Недавно указом президента тебя представили, наверное, к самой почётной солдатской медали — «За отвагу». Расскажи за что.

– Вообще, в БАРСе я был командиром отделения, но при этом ещё и медиком красной зоны — территории непосредственного огневого контакта. В мои обязанности входило не только командование людьми, но и вынос раненых с поля боя. И за время службы я вытащил из–под огня 14 человек. Но, как оказалось, за мною числятся 23 спасённых. Вот за это медаль и получил.

– А как так вышло, что 9 человек у тебя неучтёнными оказались?

– Всё просто. Я–то считал только тех, кого под пулями и миномётным огнём вытаскивал, а тех, кому помощь оказывал в жёлтой зоне, где нет непосредственного огневого контакта, не учитывал. Например, бежишь ты на помощь к линии соприкосновения, видишь бойца, раненного в ногу, ты ему жгут наложил, перебинтовал и дальше бежишь. Как–то и не берёшь его в расчёт как спасённого.

– Что для тебя значит эта награда?

– На самом деле она имеет для меня огромное значение. Моя бабушка была медсестрой 62–й армии генерала Чуйкова. Дошла до Берлина, и у неё есть медаль «За отвагу». Думаю, она бы мною гордилась.

– У тебя есть медицинское образование?

– Нет. Но медику красной зоны оно и не требуется. Там задачи другие — выдернуть бойца из–под огня, оказать первую помощь, стабилизировать и эвакуировать. Сейчас для такой должности достаточно спецкурсов по тактической медицине. Мы сейчас работаем по протоколу MARCH — это американская система и на данный момент одна из лучших в мире. Хотя есть проблемы — соотношение штатных аптечек и того, что требуется по данному протоколу. Например, на случай ранения глаза у американцев имеется специальная накладка. Она фиксирует глаз и защищает от попадания инородных частиц, и уже на неё накладывается бинт. Так вот нам пришлось готовить такие накладки самостоятельно — обтачивали алюминиевые ложки. Обучался я у ангела–хранителя БАРС–20 — Ольги Кулагиной. Она доктор биологических наук, начмед всех отрядов СДД. Наш начмед — позывной Вена — тоже очень крутой, он даже в Африке работал. Вот они нас тренировали. Это был какой–то бешеный интенсив — две недели беспробудной ненависти ко всей медицине. Мой напарник Банзай мне помогал, он похожие курсы, только расширенные, в Москве проходил. А в мирной жизни он, кстати, заведующий музеем на Сахалине. Вообще, медали получила вся наша группа. И не просто так. Все, кто попадал на площадку стабилизации к нашим докторам, в итоге выжили. А когда штурма нет и мы возвращаемся на место постоянной дислокации, оказываем помощь и мирным гражданам. У нашего медика Вены даже запись ведётся, как к терапевту в районной поликлинике. Когда мы в Степном стояли в заброшенном доме, у него отдельный кабинет был для приёма. Он с утра вставал, а во дворе уже очередь ждёт — бабушки, дедушки, женщины с детьми.

– А как выглядит работа медика в красной зоне?

— Смотрите: красная зона — непосредственный бой, жёлтая — чуть подальше, где нет прямого огневого контакта, но регулярно прилетает, зелёная — безопасная, где уже работают врачи, стабилизируют раненых и даже проводят срочные операции, если другого выхода нет. Работали так: выдёргиваем с Банзаем раненого из красной зоны, тащим в жёлтую, оказываем первую помощь — там точка эвакуации — оттуда уже на транспорте везут в зелёную зону на площадку стабилизации. Работа военного медика идёт во время боя. Иногда до противника всего 20 метров — прямой огневой контакт. Вот боец перебегает из одного укрытия в другое, и тут в него попали. Непонятно, убит или ранен. Человек, которого надо вытащить, лежит на открытой местности, ещё и в дальности прицельной стрельбы. И задача медика — умудриться выскочить из укрытия, схватить человека и утащить с линии огня, при этом самому не схлопотав пулю. И кого–то привлекать для помощи нельзя, ведь и так два бойца выбыли, а это сказывается на огневой плотности. Пока свои прикрывают, бежишь, хватаешь и тащишь за преграду, а там уже оказываешь первую медицинскую помощь. Сразу эвакуировать не всегда получается. Надо и своих огнём поддерживать, бой–то продолжается. БАРСы — это штурмовые отряды, они постоянно в огневом контакте. У нас самый длинный бой длился 11 часов без остановки. Они пёрли и пёрли бесконечными волнами. И ты бегаешь: туда — боеприпасы, оттуда — раненых. На позиции подменяешь бойцов, чтобы они могли хотя бы глоток воды сделать, и при этом интенсивность огня не падала. Работать в такой обстановке приходится без перчаток, они рвутся махом — ты же не только первую помощь оказываешь, но ещё стреляешь и гранаты кидаешь. В итоге все руки в чужой крови, а ты то очки поправишь, то глаз почешешь. Когда после возвращения анализы на СПИД сдавал, поседел весь. Но, слава богу, обошлось.

– Со спасёнными тобой людьми общаешься?

– Да, конечно. Во–первых, мы из одного отделения — все друг друга знаем. Многие из тех, кто по состоянию здоровья выбыл, поддерживают связь и с теми, кто остался, — переживают — и с теми, с кем плечом к плечу воевали. Они часто пишут и звонят, благодарят за спасение, иногда даже родственники спасённых на связь выходят с добрыми словами. Вот буквально на днях общался с одним парнем, он мне фото с дочерью прислал и сообщение от неё: «Дядя Шон, спасибо, что папу спасли». У него было тяжелейшее ранение в руку — если бы я вовремя не подоспел и не эвакуировал, он бы либо кровью истёк, либо без руки остался. Вообще до слёз. Вот именно в такие минуты понимаешь, ради чего жизнью рисковал.

– Какой случай спасения был самым запоминающимся?

– Боец с позывным Сливон подорвался на мине во время штурма в непосредственной близости от огневой позиции противника. Ему оторвало ногу. К счастью, у нас в отряде очень строго с подготовкой по оказанию первой медицинской помощи. Все чётко знают, что и как нужно делать. Я прибежал, а он уже сам себе жгут наложить успел, кровь остановил. А кровопотеря при ранении — это самая распространённая причина гибели на передовой. Я перевязку сделал — надо эвакуировать. А наши из–за активного обстрела не могли за ним подъехать в жёлтую зону. Я ему обезболивающее вколол, а оно не действует — до этого боец болел и принимал много лекарств, поэтому эффекта не было. Он толком двигаться не мог, даже на одной ноге прыгать. Пришлось около километра нести его на себе — сначала на руках, пока из зоны огневого соприкосновения не вышли, затем на спине. Порвал тогда себе всю спину, и позвоночные диски посыпались.

– Если сравнивать командировки 2014 и 2022 годов, это разные истории?

– Как небо и земля. Как бы кто ни относился к натовской подготовке, её уровень довольно высокий. Нам противостоят профессиональные, хорошо обученные бойцы, упёртые, как настоящие славяне, хоть они себя таковыми и не считают. История для примера. Дело было под Белогоркой, там позиции держала тероборона — около ста человек. Мы за день без проблем зачистили позиции. Тут нам дали приказ отступить — мы отошли. А в это время на участок прибыла 35–я бригада украинских морпехов. Долго бодались. Им кровушки изрядно попортили, но и у нас много погибших и почти весь батальон — раненые. Так что всем шапкозакидателям могу прямо сказать: враг у нас серьёзный и по уровню подготовки, и по насыщению техникой и оружием. Тех же квадриков у них какое–то безумное количество, можно пачками гробить — и никаких проблем. А у нас они в дефиците.

– Назад ты возвращался уже с ранением. Что случилось?

– Не ранение. Контузия. Меня прикомандировали к соседнему отряду — десантникам из Улан–Удэ: у них медик погиб. Стояли на позициях, и тут начался обстрел. Ранило одного бойца. Я бросился его вытаскивать, и тут повторно прилетело. Он на себя основную часть осколков принял, но и меня довольно жёстко стегануло — без последствий для здоровья не обошлось. Но там на тот момент медиков не хватало. Мой боевой товарищ, медик с позывным Банзай, буквально за день до этого тоже попал под обстрел: его отбросило взрывной волной, и он сломал руку. От госпитализации отказался, остался на передовой, но, сами понимаете, одной рукой бойца тащить из–под пуль — плохой вариант. Да и в целом сложно в таком состоянии первую помощь оказывать. Поэтому я остался, пока замену не нашли.

– Если честно: это твой крайний заход или снова ехать собираешься?

– Хороший вопрос. Сейчас не могу на него ответить. И оттуда мужики звонят чуть ли не каждый день: «Шон, дружище, давай обратно! Медики до зарезу нужны!», и тут на работе говорят: «Да сколько можно?! Сиди уже! Ты нам самим нужен». Всё равно за своих переживаешь. Недавно вот съездил с гуманитаркой, заодно к ребятам заскочил. Чуть не остался. В общем, не знаю. Всё будет зависеть от обстановки на фронте. Пока надо хотя бы немного подлечиться. А там, если почувствую, что НАДО, конечно, поеду.

Источник